Статья представляет собой комментированную публикацию экстратекстов древнерусской Хлудовской псалтыри второй четверти XIV в. (ГИМ, Хлуд. 3). В работе восполнены недостатки издания архимандрита Амфилохия, осуществленного в 1873 г.: сделаны многочисленные исправления и дополнения, воспроизведен ряд пропущенных записей. В случаях, где это возможно, приведены славянские и греческие параллели.
В статье впервые анализируется дискурс, связанный с исламом и Османской империей, становление которого в России можно отнести к последней четверти XVII в. Мы предполагаем, что этот дискурс, в рамках которого вводились плохо освоенные традицией религиозные термины и понятия, на начальном этапе не являлся чем-то единым и монолитным. На протяжении долгого времени представления об исламе и об Османской империи, бытовавшие в России, носили фрагментарный и неполный характер. Культурное освоение базовых понятий было порождено историческими событиями (войнами и конфликтами разных стран с Оттоманской Портой), а также религиозными дискуссиями (спор о пресуществлении Святых даров) и поддержано в дальнейшем внешнеполитическим курсом Петра I. Становление нового дискурса происходило в большой степени при помощи переводов; в центре этого процесса находились переводы с польского языка, в частности, необычайно популярная в Восточной Европе книга польского историка Шимона Старовольского «Двор цесаря турецкого» («Dwór cesarza tureckiego i rezydencja jego w Konstantynopolu», 1646): к 1679 г. относится перевод, который приписывается С. Чижинскому, чуть позже появились переводы этой книги А. Лызлова (1686) и М. Кропоткина (1691). Проведенное в статье фрагментарное сопоставление того, как в переводах А. Лызлова и М. Кропоткина передаются названия сакральных помещений и духовных лиц, показывает наличие пересечений и расхождений переводческих решений в стратегиях построения повествования и отбора лексических единиц, вызванных, в частности, предшествующим читательским опытом. Переводами конца XVII в. было подготовлено формирование уже в Петровское время запроса на комплексное изучение ислама и Османской империи, ответом на который стали сочинения дипломата П. А. Толстого, а также ученого и политика Д. Кантемира. Более последовательное и обширное изучение текстов, относящихся к новому дискурсу, позволит лучше понять стадии и детали адаптации «чужого», а также уточнить состав переводчиков, образующих «контактные группы», действовавшие в этой сфере.
В статье проанализированы высказывания о Великом Новгороде в циклах текстов, написанных в конце 1430-х гг. Пахомием Логофетом (Пахомием Сербом) по заказу новгородского архиепископа Евфимия II для двух местных церковных праздников - Знамения иконы Богородицы и дня памяти Варлаама Хутынского. Исследование показало, что в Знаменском и Хутынском циклах представлена новая концепция Новгорода, не известная по более ранним текстам, в том числе тем, что послужили Пахомию основными источниками. Пахомий отделяет город как пространство от населяющих его жителей и утверждает, что сам город является сакральным и находится в особых отношениях с высшими силами - Богом и Богородицей, как его верховными сюзеренами, а также Варлаамом Хутынским. Одновременно Пахомий акцентирует роль архиепископа Иоанна, героя Знаменского цикла, как посредника между Богом и Новгородом, который общается с Богом, способствует укреплению веры в жителях Новгорода и ведет их к спасению. Появление такой схемы мироустройства, одним из основных элементов которой стал Новгород как священный город, можно связать с потребностью в легитимации возросшего влияния архиепископа Евфимия II в сфере управления светскими делами Новгорода. Статья также предлагает решение вопроса о территориальном охвате понятия «Великий Новгород» в текстах Пахомия и обращает внимание на примечательное изменение в репрезентации отношений Новгорода со «всей Русской землей».
В статье исследуются рукописи, атрибутируемые малоизвестному древнерусскому писцу попу Илариону, созданные в 1460-1480-х гг. и хранящиеся в настоящее время в БАН, ГИМ и РНБ. Проводится кодикологическое исследование рукописей, созданных этим писцом, предполагается, что он и известный по Житию Павла Обнорского игумен Троицкого Павло-Обнорского монастыря - одно и то же лицо. Обнаруженные сборники Илариона в сочетании с уже известными кодексами, бытовавшими в Павло-Обнорском монастыре, позволяют предположить, что эта обитель во второй половине XV в. была значимым книжным центром. В приложении к статье приведено краткое описание рукописей писца Илариона.
Поэма Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» традиционно рассматривается как реалистическое произведение, поэтика которого основана на фольклоре. В статье мы предлагаем другой взгляд и утверждаем, что для поэта не в меньшей степени был важен фонд высоких европейских литературных сюжетов. Мы доказываем, что глава поэмы «Последыш» представляет собой оригинальную вариацию сюжетной модели второго тома романа Мигеля де Сервантеса «Дон Кихот» (пребывание рыцаря в замке у герцогов). Некрасов последовательно использовал сюжетные коллизии «Дон Кихота», заставляя князя Утятина, подобно рыцарю, оказаться в театральной реальности, которую герой принимает за чистую монету. Некрасов также варьировал характерологию героев Сервантеса: как и Дон Кихот, Последыш - придерживающийся идеалов прошлого сумасшедший герой, чьи взгляды разделяет только преданный слуга. В статье мы подробно обсуждаем как нюансы трансформации романа Сервантеса в поэме Некрасова, так и исторический контекст: мы выявляем генезис представлений поэта о Дон Кихоте, а также анализируем отличие переработки Некрасова от других классических произведений русской литературы, которые также обращались к кихотическим сюжетам. Проанализированный в статье сюжет позволяет утверждать, что в «Кому на Руси жить хорошо» Некрасов не всегда описывал реальность, - не в меньшей степени он конструировал народ по моделям высоких элитарных текстов.
Статья посвящена восприятию, изучению и истории комментирования дневника М. А. Кузмина. Проведенный анализ показывает, что вокруг дневника уже к 1930-м гг. сложилась устойчивая репутация документального текста, комментирование и публикация которого со временем стали проблемой для исследователей. Анализ структуры, языка и прагматики дневника, в том числе неопубликованной части, показывает, что замысел автора был намного шире: Кузмин долгие годы создавал художественный текст, который переживал те же трансформации, что и другое творчество автора.
В работе рассматривается роль поэтического перевода ХХ в. с русского языка на белорусский и с белорусского на русский (на материале 4-стопного ямба): описывается история переводческих отношений двух культур в ситуации фактического двуязычия и прагматика перевода; проводится исследование ритмической структуры пар текстов «оригинал-перевод» с использованием точных методов; полученные результаты сопоставляются с обобщенными данными по русскому и белорусскому стиху. Сравнительно-исторический анализ позволяет относиться к переводу как к агенту ритмического трансфера между двумя стихотворными традициями, что проясняет роль перевода в формировании белорусской ямбической версификации и указывает на один из возможных путей взаимовлияния русской и белорусской стихотворных традиций. В результате этого анализа формулируется предварительный вывод, что активный перевод произведений Пушкина и Лермонтова в 1930-е гг. значительно повлиял на развитие ритмики белорусского ямба. Несмотря на это, в переводах проявляются характерные особенности белорусского стиха, такие как большое количество сверхсхемных ударений и допустимость переакцентуаций (особенно в районе третьего сильного места). Переводчики с белорусского на русский язык, как правило, стараются избегать столь явных отступлений от метра, приближая ритмику перевода к классическим или современным им русским образцам.